настоятеля храма Державной иконы Божией Матери
в г. Жуковском, пос. Кратово,
члена Союза писателей России.
Слово в день святителя и чудотворца Николая
Во имя Отца и Сына и Святаго Духа.
Дорогие братья и сёстры, на каждый молебен вы заказываете прошения святым чудотворцам. Святителям Спиридону, Луке, Иоанну Шанхайскому, блаженной Матроне… И не помню такого молебна у нас в храме, чтобы не было прошения святителю и чудотворцу Николаю. И, конечно, Владычице нашей Пресвятой Богородице: Скоропослушнице, Споручнице грешных, Целительнице, Заступнице нашей Усердной…
Сам Господь творил чудеса. Воскрешал мёртвых, исцелял больных, насыщал пятью хлебами пять тысяч. Мы об этом читаем в Евангелии, которое наш великий старец архимандрит Кирилл (Павлов) заповедовал читать каждый день: «Хоть понемногу». В Евангелии, в этой маленькой книжечке, чудесно умещается вся необъятная жизнь человеческая.
Мы хотим чудес. Нам нужна помощь небесная. Мы сами то и дело не справляемся с трудностями нашей жизни. С собой не справляемся. Мы просим, мы получаем эту помощь, по вере нашей, по милости Божией. На каждый молебен кто-то заказывает и благодарение Спасителю. Это Он творит чудеса по молитвам святых, угодивших ему праведной жизнью, прежде всего – истинной верой. Святитель Николай – «Правило веры».
Для Николая Чудотворца главное – наша вера.
Он наш скорый помощник, он постоянно творит чудеса, иногда его помощь приходит мгновенно. Для чего? Чтобы всё у нас шло дальше гладко, как ни в чём не бывало? Нет, прежде всего – чтобы укрепить нас в вере, убедить, что без Бога нам не обойтись, научить жить с Богом постоянно. Он Сам сказал: Без Мене не можете творити ничесоже (Ин. 15, 5).
Другой наш великий старец протоиерей Николай Гурьянов часто повторял: Стопы моя направи по словеси Твоему, и да не обладает мною всякое беззаконие (Пс. 118, 133). Проси – пойдёшь, куда надо, Господь направит.
Преподобный Силуан Афонский учит нас:
«Всегда надо молиться, чтобы Господь вразумил, что надо сделать, и Господь не оставит нас заблуждаться.
Адам не был мудр, чтобы спросить Господа о плоде, который дала Ева, и потому потерял рай.
Давид не спросил Господа: “Хорошо ли будет, если я возьму себе жену Урия?” — и пал в грех убийства и прелюбодеяния.
Так и все святые, которые согрешили, согрешали потому, что не призвали Бога на помощь, чтобы вразумил их. Преподобный Серафим Саровский сказал: “Когда я говорил от своего ума, то бывали ошибки”».
Видите: святые ошибались без помощи Божией. А что же про нас говорить?
Нам нужно и детей учить молиться всегда, во всех обстоятельствах. Особенно когда трудно, грустно, когда никто не понимает… Бог всегда поймёт. И поможет. И простит.
В школу идёшь, садишься за уроки – читай молитву Царю Небесный… Легче будет учиться.
Зовём детей в храм, уговариваем – лишь бы пришли. В храме учим: «Стой, молчи». А что молча, стоя делать? Хорошо бы об этом заранее рассказывать. О том, какой сегодня праздник, память какого святого, как он жил. О том, что Бог нас видит, слышит, особенно в храме. Разве нам не о чем Его просить, разве у нас всё легко получается? У родителей, у друзей, у страны, у наших воинов?..
Но только не будем детям обещать за Бога: «Проси, Господь обязательно поможет, вот увидишь».
Бывает так: тяжело заболела мама. Мы говорим её дочке: «Молись, Господь всё может, она выздоровеет».
Может-то может. А всё же опасно так твёрдо говорить. А если не выздоровеет? «Я молилась, изо всех сил, я так надеялась, а Она умерла. Если Бог мог её исцелить, почему не исцелил? Значит, Бог не добрый. Или Его нет». Даже крестик снимают с себя, от церкви отходят.
Беда!
Но наш православный народ мудро говорит: «Счастью не верь, а беды не пугайся». Господь сильнее всякой беды. Молись. И делай выводы на будущее.
Лучше было не говорить, только молиться?
Да, молиться всегда лучше, чем говорить. А если сказать, то всю правду. Помолившись.
То, что Господь любит всех больше, чем мы сами, что Он всё может – это точно. У Бога нет неисцелимых болезней. Но выздоровеет мама или нет – это Его святая воля.
Просить надо, горячо просить. С верой, любовью, надеждой. Только добавлять, как Сам Он добавлял, когда молился Богу Отцу перед Своими крестными страданиями: Обаче не моя воля, но Твоя да будет (Лк. 22, 42).
Бог может выполнить нашу просьбу, даже самую лучшую, как нам кажется. А может не выполнить. Но не потому, что Он равнодушен к нашему горю. И не потому, что Бога якобы нет, как тут же посылает нам в голову свою главную ложь диавол. Просто Господь хочет нам лучшего. Он знает, в чём наше наибольшее благо. Но это благо может быть не сразу, и не так скоро, как нам хочется, и даже не в этой временной жизни, а в будущей, более важной для нас.
Святые мученики шли на смерть за Христа, хотя могли избежать мучений и смерти. Преподобные отцы жили в пещерах и пустынях, сами искали трудностей жизни. И всё это – прежде всего ради жизни будущей, вечной.
Можно сказать той скорбящей дочке: «Ты очень помогла маме своей молитвой в эти её тяжелейшие последние дни. Продолжай молиться, твоя молитва ей и сейчас нужна, и не меньше».
Будем просить Господа, Владычицу, святителя и чудотворца Николая, всех святых об укреплении нашей веры – евангельской молитвой: Верую Господи, помози моему неверию (Мк. 9, 24).
Будем хранить этот драгоценный небесный дар.
Будем с верой, с Богом жить здесь, чтобы жить с Ним вечно. Аминь.
Давно закончилось советское время. В той жизни было много хорошего. И главной ошибкой последних десятилетий, которую многие уже осознали, стало то, что после революционных событий 1991 года всё хорошее не было взято в нынешнюю жизнь. Яростно отвергалось всё советское, как и после 1917 года было отвергнуто всё царское. С коммунистическим прошлым обошлись в не менее революционном, можно сказать большевицком духе. «Не веста, коего духа еста вы» (Лк. 9, 55), – сказал Господь Своим ученикам. О сути явления говорит его дух, а не лозунги и названия. И то, и другое было против русского духа.
Но, думая о достоинствах советского времени, опять можно увлечься. Что и происходит. А ведь было тогда и такое, к чему совсем не нужно возвращаться.
В обществе было запрещено многое плохое. Тогдашняя цензура защищала наш народ от разврата и сатанизма. Но была и безбожная цензура, цензура на положительную русскую дореволюционную и мiровую мысль, которая не вмещалась в узкие рамки государственной идеологии. Не признавая Евангелия, не давая его народу, власть держала и народ, и себя на голодном духовном и умственном пайке. И это, к сожалению, во многом продолжается.
Хорошо, что возвращаются сталинские школьные учебники по русскому языку, арифметике… Они несли в себе дух русской школы, который во многом вернулся в нашу послевоенную школу, с её патриотизмом и целомудрием. Но в советских учебниках по истории было много неправды. Учебники по биологии, как и сегодня, лгали детям, будто люди произошли от обезьяны.
Господь призывал не выдергивать плевелы, «да не когда восторгающее плевелы, восторгнете купно с ними и пшеницу» (Мф. 13, 29). Беда, когда в жизни больше вреда для пшеницы, чем для плевел.
Государственная идеология и живая жизнь с 1953 года всё больше расходились друг от друга. Всё очевиднее было лицемерие власти, которая говорит одно, а живёт иначе, смотрит на запад. «Никому ничего не надо, ничего не добьёшься», – типичные реплики того времени. Появилась и песня со словами: «А нам всё равно».
Власть на словах была народной, но именно простые люди, не имевшие ни служебного положения, ни «блата», были втиснуты в свои, хотя и гарантированные, но скудные возможности.
Может быть, сатирический рассказ, написанный в 1975 году, поможет ощутить некоторые важные реальные черты того бытия через полвека.
Господи, как же я тебя не люблю, ближний ты мой!..
Первый раз в глаза тебя вижу. Знать тебя не знаю. А какое во мне с первого взгляда страстное чувство нелюбви к тебе поднимается!
Именно из-за близости нашей. Регулярной физической близости по утрам в автобусе – между мной и тобой, который мне в ухо из своих сокровенных глубин колбасой любительской, сыром костромским и чаем грузинским от завтрака дышит и кому я в связи с этим неприметно из соображений высшей взаимности углом портфеля мякоть уязвил.
Не могу уже тебя, не волнуясь, ощущать. Видеть, слышать. Ближе тебя нет у меня никого. Особенно когда ты на моей ноге едешь. Прижимаешься ко мне, как родной. Какой там родной, родственник самый ближайший до такого проявления нежности и близости не додумается. Как сынок, играясь. Наверно, на работу опаздываешь? Понимаю. Никогда ведь за полчаса до меня не выйдешь – обязательно в тот самый автобус, до которого и я еле добежал, надо втиснуться! Только бы нам одним воздухом дышать. Вот и не могу я уже чувства свои в себе таить. Хочется как-то показать своё к тебе отношение. Пушиночка моя. Постой на моей ноге, отдохни. Можешь даже на остановку больше – я тебе вовремя выйти-то не дам, не пропущу нестись, как заяц ошпаренный, как бы задумаюсь во сне. Нечего на работу опаздывать.
А вот, называется, он встал. Стоит, мешает выходу пассажиров! Надо тебя, расставаясь, в дверях эдак хорошо, кулачком, подзадеть, хоть и можно нормально мимо пройти – чтоб догадался ты: кое-кто, между прочим, на работу опаздывает, а тебе хоть бы хны – задумался во сне! Хочется, чтобы дошло до тебя, что нехорошо собой автобус переполнять. Помирать будешь – палец о палец не ударю. Но зато на воспитание твоё, на это святое дело – на то, чтобы понял ты, наконец, кто ты есть, то есть сколько тебя, гориллу этакую, бегемота такого, всё еще, к сожалению, от человека отделяет – на это никогда сил никаких не пожалею: ни человеческих, ни еще каких! Честное слово.
И что, спросят, я в тебе нашел? Нигде ведь на шаре земном – хоть на другой его край заглядывай! – второго такого не сыщется, которого бы я крепче тебя не любил, моего наиближайшего. Ничего вроде в тебе особенного-то и нет… А вот поди ж ты!
Хорошо им, тем, дальним говорить. Кто хоть на шаг от меня дальше, тех и я не пойму: чего это они из-за обыкновенных чужих людей так волнуются? А ты – один у меня такой! Лезешь, стоишь, идешь ты всегда в одном месте: не там – то есть там же, где я в эту минуту стою и иду. Вон через пять этажей живет душа-человек, трубач – его и не слышно! А ты, за стенкой – то и дело: то ложкой о стакан заденет, то газетой зашуршит, труба иерихонская! Чем ты для меня ближе, тем ты для меня хуже.
Никто из людей во мне таких чувств горячих, как ты, не вызывает. Любить я, может, кого-нибудь и могу, предпочитать условно – подружку, временно единственную, вчера познакомился – но, конечно, не так безкорыстно, как тебя не любить! Там – что, это ж только минутный порыв – в ресторане, в день получки. А тебя, ближний мой, я без перерыва на обед не обожаю.
Может, я и сделал бы тебе одолжение, проявил бы к тебе каплю равнодушия – да не могу. Каждую минуту всё вокруг мне о тебе напоминает. Всё у меня в жизни с тобой неразрывно как-то связано! Только мне понадобится хоть какой жизненной необходимости навстречу пойти: хоть кружку пива пропустить, хоть брюки в чистку отдать, хоть подругу на «Таганку» вывести – значит, о тебе мысль. Потому как и ты того же, моего, желаешь. Или уже тут, или через секунду за спиной моей прилепишься, будешь над душой стоять, ногами передвигая, о близости нашей заботясь.
Размеры даже все у тебя, моя радость, близнец ты мой неустановленный, такие же, как у меня. Ботинки приду в магазин себе присмотреть, чтоб ходить в них потом. Погляжу – ботиночек вроде ничего… Вот его и померяю! Надел левый – ну в точности! Даже не верится. Попрыгал в нем выписывать, а меня возвращают за рукав:
– А эту пару гражданин уже меряет – вон, у него на ноге правый.
Глядь, и ты уже тут как тут – на твоей! То же самое тебе всё подавай: не несуразное, не неудобоваримое, не рыжее какое-нибудь, у нас и вкусы-то с тобой сходятся! Тут мы его оба и схватим! Ты – правый, я – левый. Ты – мерить, я – выписывать. Как же отношение моё к тебе, брат ты мой молочнокислый, в глубочайшее из чувств моих перерасти не могло?
А вечером если надумаю ото всей этой колготни дневной отойти, в ресторане посидеть, обмякнуть – опять же с тобой мы и встретимся. Хоть созванивайся, хоть нет – прямо у входа, как штык. Давно не виделись! Снова, плечом к плечу прижавшись, в одну точку глядим – на швейцара, дальнего нашего, который за стеклом. Точнее, на его палец: когда же он им пошевелит, дверку приоткроет, разрешит с дождика в прихожую перейти ожидать, а то через полчасика и за столик сесть. Да не за этот, куда пошел? – а вон за тот, чтобы рядышком, хоть и не захотим.
И опять нам с тобой первым делом близость нашу скушать. На глаза дружка дружке то и дело попадаться, на голодные, на невыразительные, разговоры стесненные каждого со своей подружкой слушать… Я на подружку твою посмотрю – она мне нравится, как тебе. А она на меня посмотрела – я ей нравлюсь, как ты. Вот и глубже моё чувство к тебе, чем к ней. К ней – всё зыбко, к тебе – стойко.
Кого увидевши, я так сразу и чувствую, что, значит, обстоятельства своей жизни вот-вот ощущать придется? Да к тому ж при свидетеле… Кто, я знаю, меня всегда тут же и увидит – как я выгляжу, когда на ближнего своего зверею чисто по-человечески?
Ну, так сам посуди: куда же тебе после этого от чувств моих деваться?!
У меня к тебе неподдельное, слепое, беззаветное чувство ненависти, ты не думай. Может, ты такой, может, ты сякой – я об этом не задумываюсь. А если в тебе что-нибудь есть, если ты лучше, чем я думаю, я к тебе переменю отношение. Я тебя еще больше ненавидеть буду. Ведь злодея-то что ненавидеть – с ним всё ясно, он не укор. Глубоко-то, по-настоящему, безпредельно-то я ненавидеть могу за честность, за ум, за благородство. Не безпокойся, это к тебе не относится. Я тебя просто так ненавижу. Как ближнего своего.
А уж как я, можно сказать, люблю своего дальнего – хорошего знакомого! Вижу я его только два раза на год, да и то не просто так, и уж как люблю, как встречаю: водочка посольская, огурчики болгарские, перчики венгерские, салфеточки финские, пленочки скабрёзные! Гость ты мой редкий! Редко появляющийся! Редко, да метко. Мы с тобой друзья, не забываем. Лучшие способности друг друга бережно в памяти храним. Вспоминаем, когда нужно. Когда мне нужно, когда тебе нужно. У нас жёны где работают? А мы где работаем? Бери салатик.
На работе – опять же дело особое, там чувства тоже в сравнение не идут, там сотрудники. Там мы дружка дружку изо всех силёнок любим. С нажимом, с напряжением. Всё обожание, какое еще завалялось, из себя выдавливаем. С утра здороваемся – никого бы не пропустить:
– Здравствуйте, Александр Иваныч?.. Не замечаете?..
– Здравствуйте, здравствуйте, Иван Алексаныч дорогой, здравствуйте ещё раз, это вы просто не расслышали, а я вам сразу «здравствуйте» сказал, ещё когда мы возле туалета встретились, помните, сразу и сказал! Здравствуйте…
С сотрудником – в обед пошутим, очередь ему займём, поинтересуемся, как дома ремонт, не озверели ли вконец соседи-изверги (ведь это же вряд ли вероятно – такое совпадение, чтобы мы эти самые соседи и были). А как же – это работа, тут наше общественное лицо, всё ведь важно, как каждый относится, из этого оно и складывается, и всё вытекающее: повышение потенциальное, ставочка, путевочка. К тому же здесь физиономии, к сожалению, изо дня в день одни и те же, не говоря уже о самом производственном процессе. Тут страшно сказать, что будет, ежели всем дружно без передыху из кожи не лезть, естество своё в три силы внутрь загоняя, идиотничая, всё с юморком, чебурашкиным голосом, ни слова в простоте:
– А вы уж, Нина Дмитриевна, и не замечаете меня совсем после отпуска, изменили мне, видать!..
Но уж зато на улицу вышел – можно и послобонить маленько! Девять часов сдерживался – больше мочи нет… А тут и ты как раз, ближний! Всегда под горячей рукой. Чего над тобой трястись, ты мне квартиру дашь, зубы вставишь? Нет, у нас с тобой чистые отношения, искренние, мне с тобой всю душу можно отвести.
А уж домой пришёл – и говорить нечего. Кого я жарче всех вместе взятых ненавидеть способен? Самую ближайшую свою, с кем подушку делю. За то, может, и люблю-то ее… Любой другой-то скажет мне: «Да пошел ты!..» А она, избранница моя, – никогда, права не имеет. На то я её и избрал, на самый горячий участок послал – это её дело, раз так у меня в судьбе вышло, что надо мне кругом сдерживаться, пускай теперь послушает, а я поору. А после я её послушаю. Если, конечно, прежде не прибью.
Ну откуда это, а?.. И не хочу вообще-то кричать да ругаться, и устал я. И понимаю, что этак у меня нервов никаких скоро и на радости не останется. А что-то внутри меня уже не может… Что-то толкает, какое-то чувство непреклонное изнутри так и поджигает, какие-то залежи накопились – только спичку поднеси!..
Ну вот что ты, ближний, всё ждешь-то от меня, что я на тебя полканом посмотрю, слово своё справедливое скажу? Как будто я иначе и не могу! На же вот, на!!
Да, не могу. Это легче всего – мимо пройти, равнодушие проявить. Нет, я на то же самое на всё право имею, что и ты! На одно и то же с тобой! А нас – двое…
Если бы я сам делал всё, что мне хочется, я бы, может, и на то, что ты делаешь, внимания не обращал. А тут я сам, что хочу, делать не желаю – но уж и тебе не дам!
А дальний – нет, не то, всё не то… Ему меня не видать, не слыхать. И мне его не слыхать, не видать. Он – вообще дело тёмное… Как он на выражение моё отзовётся, даже если и услышит, неизвестно. Это ты, ближний, раз ты здесь, близ меня вынужден цвести, значит, ты мне хуже, чем я тебе, ничего и не сделаешь. Я же тебя как самого себя знаю. Вся разница, что я волосы зачесываю налево, а ты – направо. Как в зеркале. Недаром говорят: от любви до ненависти один шаг. От любви моей ко мне до ненависти моей к тебе – один шаг. Тот, который между нами.
Ну посмотри ты на себя, ну как можно такого, как ты, всей душой не нелюбить? В автобусе едешь – в жалкой позе, весь изогнулся. Вроде меня. Ботинки у тебя невзрачные, ободранные. Как мои. Лицо противное, недобритое. Вроде моего. Сам ты злой, неприветливый. Как я. Поговорить-то с тобой не о чем, не больше моего и знаешь-то. Только и можешь, что в шашки со мной играть. Только на то и способен-то, что невзлюбить ближнего своего.
А ближнего-то, чтоб ты знал, любить надо! Небось, и не слыхал про такое?
Ну, а кто во мне никаких плохих чувств не вызывает? Кого я по-настоящему люблю и кто меня уважает? С кем мне всегда поговорить приятно и кто меня всегда выслушает до конца и правильно поймёт? Может, нет таких?
Есть. Это не ближний мой, а мой друг.
Собака – друг человека. Самый близкий его друг. Она настолько ему близкий, что он даже жить с ней может под одной крышей нормально. Она на него не рычит по всякому поводу. Не смотрит на него волком в местах скопления пассажиров. Не гавкает на него на работе, не строит ему козней. Не следит за каждым его шагом вне дома. Не готова переспать с его женой. Не учит, сколько воды в чайник наливать, на каком мероприятии дремать. Не готова вцепиться ему в горло при первой же возможности, чтобы занять его служебное кресло.
Если бы все люди кругом были собаки!..
И люди стали уже это понимать. Они стали заводить себе друзей человека.
Очевидно, скоро к собакам будет переходить всё больше человеческих функций. Уже давно известна собака-поводырь. Безусловно, собака-контролер приветливее, чем контролер-человек. Очень мила была бы собака-вахтёр. Собака-продавец. Собакам необходимо разрешить проезд в общественном транспорте с занятием отдельного места. Исходя из удобства пассажиров, из того, что чем большая часть их – собаки, тем меньше вероятность возникновения в салоне ссоры, скандала, грызни.
Ах, собачка милая! Слушай меня внимательно. Ты одна ведь знаешь, какой я на самом-то деле человек, в глубине-то своей души. Такой, каким я бываю с тобой. Ведь ты видишь тогда, что не злой я какой-нибудь там человек, а добрый я человек. Душевный я человек сам-то вообще-то, сердечный, правда? Правда.
Одна ты знаешь: как бы я хотел ни на кого ни разу не посмотреть гнусным взглядом, никогда не говорить никому ни одного мерзкого слова, право свое какое-никакое отстаивая. Ведь ты меня и так за высшее существо, за человека считаешь. Ведь правда, милая? Правда.РР
Тебе одной скажу, ты меня поймешь: как мечтал я всю жизнь любить ближнего!..
Только, конечно, не такого, как этот. Как мой.
Ну сойди он с моего места, отстань от меня хоть на шаг – мне уже легче будет, вольготнее. Я и лицо-то хоть его рассмотрю…
Ведь думал же ещё с юности: вот вырасту, выберу самого достойнейшего, обладающего всеми наипривлекательнейшими качествами и лишённого всех наиотвратительнейших черт ближнего – и уж как его полюблю!.. Буду даже форточку раскрывать или закрывать всякий раз, как он попросит. А каким нехамским-то, неоглушительным каким голосом буду я отвечать на все его вопросы, даже, может, иногда и совершенно безтолковые – с каждым может случиться, я не буду придавать этому значения. И вот – где всё это, рожа твоя кривая, где? На кого я похож?!
Когда его поблизости нет, разве я такой? Значит, не во мне, а в нём дело!
Господи, как жаль, что Тебя нет!.. Не учили нас…
И как такого, чересчур ближнего, полюбить?
1975 г.
Суббота, вечер. В нашем храме скоро всенощная. А у меня – сильный кашель. Что ж, хоть до храма дойти. Или постоять там сзади, у дверей, – самое последнее место, но в храме. Если будет сильный приступ, можно будет выйти в притвор, а то и совсем на улицу. Может, и до Евангелия получится достоять? «Господи, дай здоровья хоть до конца этой службы.»
Встал. Служба идёт там, вдалеке.
И вдруг вижу: здесь же, у входа, – мальчик лет восьми, худенький, темноглазенький, в красной с синим блёклой фуфаечке, – проходит мимо и улыбается своими тёмными глазками. И ещё раз проходит, и опять улыбается. А потом становится рядышком. И крестится тоже, с поклонами. Посматривает снизу – и улыбается. А потом, когда я смотрю вдаль, к Царским вратам, которые отсюда совсем далеко, словно на другом конце поля, дотрагивается до моей руки пальчиком. А потом и кладёт свою ладошку в мою ладонь, и так мы стоим с ним, совсем незнакомые, два брата во Христе…
Выходить в притвор не понадобилось. Начался полиелей, впереди зажглись паникадила. После выноса Евангелия пошли вперёд, в яркую часть храма. У дверей, где мы стояли, было совсем не так, даже не ожидал, что здесь будет так празднично и хорошо. В другой раз, конечно, стоял бы здесь с самого начала, на своём обычном месте, напротив иконы святителя Николая, и считал бы, что совершенно этого достоин, почему нет? А тут даже немного грустно стало, что лишился того прекрасного невзрачного места в самом конце, где в полумраке стоят в углу палки с перекладинами для половых тряпок. Мiра последних, не видимых никем. Мальчика. Дяденьки дорожного с толстым портфелем, перевязанным верёвкой, и с мешком, стоящим у ног его, c которыми неудобно было проходить вперёд.
Когда начался первый час, мальчик взял меня за руку и повёл к выходу. Но не к дверям, а ко всем иконам, начиная с самой первой от входа, святителя Василия Великого, к которой я почти никогда не прикладывался, а он к ней приложился (я, конечно, тоже). И дальше, к «Неопалимой Купине», к Казанской, Тихвинской, Боголюбской – ко всем подряд…
Потом мы с ним получили благословение у отца Василия и вышли из храма.
Лил дождь. Я помог ему надеть капюшон коричневой курточки, которую он надел в конце службы.
Прихожане торопились – в сухое, на троллейбус.
Мы вышли, но он повернул не к воротам, направо, а налево, куда я никогда не захожу. Приложился к наружному образу святителя Николая, я тоже. К образу Спасителя со словами Евангелия: Приидите ко Мне вси труждающиися и обремненнии, и Аз упокою вы. Дошёл до переносных загородок, стал смотреть вдаль, на образ Казанской Божией Матери над вторыми, закрытыми обычно церковными воротами. Смотрел и что-то шептал, снимая пальцами капельки дождя снизу прутьев загородки.
Я подошёл поближе, прислушался:
— Богородице Дево, радуйся…
Он путал ударения, но всё-таки до конца сказал, тихонько, из-под капюшона, прямо Ей.
– А главную молитву я ещё не знаю.
– Отче наш?
– Да.
Мы дошли с ним до его дома, это было не так далеко.
Я спросил, как его зовут, с кем он ходит на службу.
– С папой. Сегодня он вернулся за старшим братом, уговаривать его пойти в церковь. А вы умеете делать что-нибудь хозяйственное? Ну, не хозяйственное, а вот – вырезать по дереву? Я вырезаю по дереву, но у меня рисунок ещё не так хорошо получается.
Я попросил его позвонить, когда он снова пойдёт в храм. Он долго запоминал мой номер телефона.
Потом я шёл домой и думал: какое блаженство – быть самым последним, ничего не иметь, даже возможности простоять до конца службы – только если Господь даст: ещё немного, и ещё… Каждый раз как подарок.
И вот тут, когда уже ничего, кажется, у тебя нет, совсем ничего, кроме этой робкой просьбы и надежды, – вдруг придёт черноглазый мальчик, улыбнётся, тронет руку пальчиком: ты не один, не грусти, не унывай, мiр помнит о тебе, Бог ему напоминает, потому что любит тебя. И чем меньше ты помнишь о себе, делаешь что-то для себя, тем больше, и добрее, и теплее, и драгоценнее думает Он.
1988 г.
Протоиерей Николай Булгаков | 2026