настоятеля храма Державной иконы Божией Матери
в г. Жуковском, пос. Кратово,
члена Союза писателей России.
В классе был объявлен глубокий всеобщий траур. Немедленно были сняты до конца года газеты «Ёжик» и «Колючка», отменены намеченные культпоходы в кино и музей. Произошло ужасное событие…
Виновата была Надька. Да, Надька Синицына, маленькая, безобидная, казалось бы, девчонка, от которой ничего страшного нельзя было ожидать. И вот вдруг такое…
Год шёл вроде бы как спокойно, без каких бы то ни было особенных происшествий. Учились, получали, как всегда, всё, что предусмотрено пятибалльной системой; в конце четверти бегали на дополнительные исправлять «пары», выпускали стенгазеты к седьмому ноября, Новому году и т.д. Нужно было иметь «Пионерский уголок» – имели. Пусть состоял он из одного только синего листа с зелёным заголовком, но его имели. Нужно было выбирать члена Совета командиров школы – выбирали. Как всегда, выполнялись пионерские поручения, делались пионерские дела. Их было поручено записывать Надьке Синицыной. Все-все. Даже самые маленькие, совсем незаметные.
– Смотри записывай, Синицына! Кстати, вон вчера газету выпустили, – напоминала ей иногда Ирина Степановна, классный руководитель. И Синицына исправно записывала. Во всяком случае, кивала головой.
Но вот в один страшный день Надька, опустив до земли голову, призналась перед учительским столом, что потеряла свои безценные записи.
— Да?.. – рассеянно среагировала Ирина Степановна, не поднимая головы над журналом. И вдруг резко взглянула на неё:
– Что-0? Потеряла? Запись? Какой ужас! Что же мы теперь делать будем? Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Ребята! Вы знаете, что случилось! Мы Синицыной поручали… Скажи, тебе поручали? Чего ты молчишь? Тебя спрашивают – поручали?
– Поручали…
– Тебе ребята доверяли?
– Доверя…
– А ты доверие их оправдала? Ты зачем галочки ставила, чтоб потом потерять? Отвечай, с тобой разговаривают.
– Не-ет…
— А зачем тогда теряла? Ребята почти целый год работали, старались, и вот теперь всё насмарку, всё пропало. Они что, просто так это всё делали, что ли? Ну что вот теперь с тобой делать?
– Галстук с неё…
– Правильно. А ещё лучше на Совет дружины её вызвать, чтоб её там пробрали хорошенько!
– Ирина Степановна, я ведь не нарочно… Так получилось…
– Что значит «не нарочно»? Сегодня ты не нарочно тетрадь потеряла, завтра не нарочно дом подожгла, а потом тебя за «не нарочно», может, и судить будут! Так что этим ты, голубушка, не оправдаешься!
Назавтра все учителя уже знали о случившемся и, входя в класс, поглядывали на третью парту в первом ряду, где сидела несчастная Синицына. Некоторые сокрушённо покачивали головой:
– Ай-яй-яй! Как же это так могло случиться, а?..
Синицына краснела и смотрела на одну и ту же опротивевшую ножку стола.
Не выражала своей скорби только Надежда Серафимовна, учительница математики. Она, наверное, радовалась в глубине души, что теперь её седьмой «А» выйдет победителем среди седьмых. Единственный соперник вышел из игры, а от седьмого «В» ничего путного нельзя было ожидать.
А время, несмотря ни на что, например, на сломанные школьные часы, шло, и мало-помалу всё потихоньку улеглось среди звонков, уроков и перемен. В конце концов, погоревали и хватит. Можно сказать, слезами горю не поможешь. Да и дела ведь записывала теперь уже Света.
1964 г.
— Да это Николай Васильевич Гоголь! — удивился Витя Моголев, ученик 402-й школы, разглядев в очереди перед собой старомодного мужчину.
— Совершенно верно, а откуда ты меня знаешь?
— Ну как же, вы ведь, гражданин, великийрусскийписательобличительниколаевскойРоссии?
— Да?.. А я, признаюсь, и не знал.
— Нет, это я точно знаю, можете поверить. Мы ведь вас сейчас в школе проходим. Поэтому и узнал. А встреть я вас через неделю — уже забыл бы, мог и не узнать.
— И как же это вы меня проходите?
— Ну как, сперва биографию вашу учили. Это ведь самое главное, что нужно в писателе изучать. Честно говоря, вы её растянули. Ну разве не могли странички на две поменьше сделать? Ведь ваша — что хотите, то и сделаете, а нам учи. Но зато она у нас без периодов.
— Без каких периодов?
— Ну, как у Пушкина: петербургский там период, период южной ссылки. Это чтобы по дате написания стихотворения определить, где был автор в этот момент. Вы родились 20 марта 1809 года, а 1834—35 — годы ваших раздумий о своем дальнейшем пути, я умерли вы 21 февра…
— Вот ты биографию учил мою и вообще всех писателей, — перебил Гоголь. — А что мы были за люди, ты знаешь?
— Какие люди?
— Ну, вот какая разница между мною и, скажем, Пушкиным?
— А-а, ясно, это мы проходили. Пушкин — он великийгениальныйрусскийпоэт, — а вы — великийрусскийписательсотдельнымигениальнымипроизведениямиобличительниколаевскойРоссии.
— И вся разница?.. Так-так… А неужто всё-таки меня до сих пор читают? — взволнованно спросил Гоголь.
— Не все, конечно. Некоторые так наловчились литературные произведения проходить, что могут и не читать. А зачем? И так хорошо проходим. Учебник или литературку критическую малость подчитаешь — образ и готов, чего ещё надо. Мы в классе договорились, что каждые четыре человека по главе из «Мёртвых душ» читают, а потом всем содержание рассказывают. А там уж нам прямо сказали, что мёртвые души — это сами помещики и есть с их бедными интересами. Правильно? А то я когда сам читал по жребию четвёртую главу, Ноздрёв мне даже немного понравился: такой темпераментный человек, с ним не соскучишься. А оказалось, что он весь отрицательный и мертвая душа. И всё на место стало…
Гоголь принял валидол.
— А потом учили отрывок «Эхтройкаптицатройка», — продолжал Витя Моголев.
— А почему же вы именно этот отрывок учили?
— Как почему? Потому, что задали.
— А я уж решил, потому что он вам понравился,— грустно усмехнулся Гоголь.
1965 г.
Протоиерей Николай Булгаков | 2026