Авторский сайт протоиерея Николая Булгакова


настоятеля храма Державной иконы Божией Матери
в г. Жуковском, пос. Кратово,
члена Союза писателей России.

Январь 19, 2017

Воспоминания. Часть 4. Ветеринарный участок

Наш «Второй ветеринарный участок Ливенского уездного земства» объединял «казенный» дом с квартирами, ветлечебницу со службами и парк-сад позади них, представляя своего рода обособленную усадьбу.

Усадьба эта возникла так. В 1911 году отец выхлопотал в Земской управе разрешение и 10.000 рублей на постройку ветлечебницы. Он купил заброшенный участок около десятины (гектара) с садом и старыми строениями на слом, из которых основным был длиннейший дубовый сруб, который воловские острословы прозвали «Титаником» в честь ошеломившей в то время весь мiр трагической гибели трансатлантического лайнера, столкнувшегося с подводной частью айсберга. Участок не был помещичьей усадьбой. Скорее всего, при освобождении крестьян в 1861 году какой-нибудь крестьянин купил этот кусок земли в отдалении от села, насадил там сад и сделал постройки. Вспоминали, что там была «казёнка-монополка» — лавка для продажи водки, когда ввели на нее государственную монополию, — и трактир, обломки которого я ещё захватил. Похоже, что из «Титаника» хотели сделать гостиницу. Так или иначе, усадьба была неплохая, и отец построил на ней первоклассную ветлечебницу, которую признавали лучшей в ЦЧО — Центрально-Чернозёмной области, объединявшей в 1928-1932 годах Орловскую, Воронежскую, Курскую и Тамбовскую губернии.

Сохранилось письмо:

«Ливенская уездная Земская управа. Технический отдел.

24-го февраля 1912 г. N 1468, г. Ливны.

Господину Ветеринарному Врачу 2-го участка

Милостивый государь Алексей Алексеевич,

Настоящим Управа уполномочивает Вас заключать условия с подрядчиками и производить закупку материалов для постройки ветеринарной лечебницы в с. Волово, не выходя при этом за предел указанных Вам цен. Ввиду того, что подрядчики плотничных и каменных работ представили засвидетельствованные условия, Управа просит Вас не отказать принять участие в руководстве этими работами.

Председатель Управы         А.Киреевский

Инженер   Терский».

Так была построена ветлечебница.

Если идти из села, то после двухэтажного кирпичного здания медбольницы и домика её врача, через небольшое поле, появлялся новый забор ветлечебницы с воротами и длинной коновязью перед ней для подвод пациентов. За воротами было одноэтажное здание, деревянный сруб: «аптека». Вплотную к ней примыкало высокое кирпичное здание с большими окнами — «манеж» для приёма больных животных. Непосредственно за манежем стоял жилой дом, построенный из бывшего «Титаника», с квартирами врача и фельдшеров. С обоих торцов дома шли галереи.

Дом и лечебницу строил один из лучших подрядчиков округи Мирон Петрович по прямым указаниям отца, который вложил в это дело весь свой вкус и опыт. Дом стоял на высоком фундаменте и был с очень высокими окнами из особого, совершенно чистого бемского стекла, по десять с каждой стороны. Наша квартира состояла из шести комнат: кухни, малой столовой, папиного кабинета, спальни, гостиной с большой столовой. Каждому фельдшеру полагалась кухня с русской печкой окнами во двор, как и наша кухня, и «горница» с окнами на большак. Все двери в коридор были двухстворчатые. Печи в комнатах были голландские, их топили антрацитом, лучшим сортом каменного угля, который привозили из недалёкой Юзовки.

Поперёк двора росли ясени, делившие его на две части — нашу и «лечебную». Посредине был кирпичный погреб с двумя половинами — нашей и фельдшерской. Из соседского сада через забор к нам свешивались ветви яблонь, слив и черемухи, которыми дети воровато пользовались. На нашей стороне двора стояли наша конюшня и дубовый каретный сарай, а на участке лечебницы — конюшня-стационар для больных животных.

За конюшнями был сад — наша детская жизнь, наш мiр, наша отрада. Чего только в нём не было!

Вокруг сада — ров, обсаженный большими ракитами. Вдоль -аллея из лип, переходившая в берёзовую. В первой половине — яблони, большие груши, орешник, аллея из роз и жасмина, огородик и малинник, а у рва — сирень. Слева от берёзовой аллеи — луг богатейших трав и полевых цветов, много кустов вишни, а справа — группа высоких, больше обхвата, серебристых тополей, между которыми — густая тополёвая поросль.

В саду жили и дятлы, и скворцы, и кукушки, и звонкие иволги.

Много времени, особенно в непогоду или в жару, я проводил в прохладном каретном сарае. Здесь стояли сани-розвальни и сани ковровые на подрезах — то есть на окованных полозьях, пролётка с крытым кожаным поднимающимся верхом, дрожки для небольших поездок.

Я любил каретный сарай. В нём так вкусно пахло густой смесью запахов от древесных стружек, дёгтя, кожи и ещё чего-то неуловимого.

Сторож Димитрий делал нам здесь разные игрушки. Сначала — жар-птиц с огромным хвостом-веером: вырезал из осины фигурку, расщеплял ее заднюю часть, и получался веер хвоста. А позже, когда мы стали больше, делал нам кораблики, выдалбливая и вырезая особым, круглым ножом, сделанным из обломка косы.

В отчёте Ливенского уездного земства за 1913 год я обнаружил годовой бюджет ветучастка: жалование ветврачу 1380 рублей, квартирных 120 рублей, двум фельдшерам по 675 рублей и разъездных по 170 рублей. В разъездные входили фураж и содержание кучера.

Несмотря на такую скромную зарплату, отец имел отличных лошадей для обслуживания своих поездок, корову, свиней, птицу. Нанимали кухарку, а иногда и горничную — няню. Жили свободно — оставаться, конечно, ни копейки не оставалось, но особенно не жались. Продукты брали в кредит у булочника «Видинеича» и в магазине Морозова. Потом периодически по заборной книжке рассчитывались.

Обстановка в доме была очень скромная. Кровати из железных прутьев, на которых лежали доски, а на досках два мочальных матраса. Одеяла шерстяные и ватные стёганые. Гостей принимали хорошо.

Папа имел хорошее дорожное оборудование, необходимое для разъездов. Два комплекта тёплой одежды. Овчинный полушубок и огромная свита крестьянского сукна, которую надевали поверх пальто от дождя и холода. Зимнее пальто на добротном меху и енотовая шуба. Шубу надевали поверх полушубка или пальто, так что воротником можно было укрыться с головой, а руки прятали в рукава.

Папина гордость были лошади. Сначала у него была тройка рыжих. Но они были прямо бешеные. Он их продал, и вскоре они понесли и разбили нового хозяина насмерть. Взамен он купил пару вороных: пристяжных Звёздочку и Птичку, — и коренную Серку, серую в яблоках. Вороные были рысаки чистой породы, хорошего экстерьера и резвые. Звёздочку мобилизовали, а Птичка и Серка жили у нас до старости.

Всё это он купил на свою зарплату, которую накопил за три года службы в Закавказье.

В кабинете отца стоял письменный стол под красное дерево. За этим столом я и пишу эти строки, поглядывая на фотографию отца, задумчиво сидящего, облокотившись на руку, за этим же столом.

 

 

А.Булгаков старший, отец автора воспоминаний, 1931 г.

 

В лечебнице принималось очень много больных животных, особенно по воскресеньям. На большаке выстраивались длинные очереди подвод, и во дворе было полно животных.

Самые важные и многочисленные папины пациенты — это лошади. Лошадь для крестьянина — самое главное. Безлошадный крестьянин — это значит самый бедный мужичок-горемыка: ни вспахать поле, ни привезти сено, ни поехать в больницу. Поэтому на больных лошадей в лечебнике были самые хорошие, белые печатные бланки, на которых папа писал историю болезни.

На втором месте стояли коровы. Их записывали на розовых карточках. На втором-то они на втором, но для крестьян, особенно многодетных, корова была кормилицей. И если она умирала или её приходилось зарезать — чаще оттого, что она не могла растелиться, -то это было настоящее горе. Часто папе хозяева жаловались: «Лучше бы кто-нибудь из моих огольцов умер — голодным ртом было бы меньше, а чем теперь я буду кормить эту ораву?»

Поэтому к больным пациентам папа выезжал по вызову или посылал фельдшера в любое время дня и ночи, в любую погоду, в метель и весеннюю распутицу. Нередко лошадь, провалившуюся в полный снега овраг, который скрывал талую воду, приходилось вытягивать с подводой вожжами.

На последнем месте стояли небольшие пациенты — мелкий рогатый скот, то есть овцы и свиньи. Тех и других водили у нас много, и редкий крестьянин, даже бедный, не имел их. Этих пациентов записывали на самых некрасивых, тёмно-синих карточках.

Лечебница приносила немало тревог. Папа был спокойный, никогда не жаловался, а мама становилась озабоченной, грустной, и шептала нам убитым голосом:

— У папы — беда. Эпидемия.

Самая страшная, смертельная была сибирская язва. От неё лошади сразу дохли, она переходила на людей, а бедному мужику тяжело было расставаться со скотиной, и он норовил тайком содрать шкуру — хоть с мёртвой что-нибудь получить. Нужно было следить, чтобы лошадей хоронили на особо отведённом кладбище, конюшни поливали вонючей карболкой, чтобы остановить распространение эпидемии, и много других забот.

Ещё страшней был сап. Одна капля из ноздрей больной лошади была смертельна. Так внезапно умер лучший папин друг, ливенский ветврач Сергей Карлович Россини. К счастью, сап бывал очень редко.

А у коров был свой враг — бруцеллёз. Появившись, он быстро распространялся от деревни к деревне, как заразная волна. Молоко коровы, больной бруцеллёзом, было смертельно опасно человеку. Чтобы остановить этот вал, пропахивали глубокие и широкие каналы.

Но, к счастью, эти грозные нашествия бацилл случались не так уж часто, за их появлением строго следили и решительно и умело с ними боролись.

Больше всего хлопот было со свиньями. У них была острозаразная болезнь, тоже опасная для человека — рожа. От рожи свиньи краснели, пухли и издыхали. Наука разработала против рожи вакцину. Если её привить свинье своевременно, то свинья уже не могла заболеть. Но, когда папа в 1906 году принял ветлечебницу, крестьяне не верили науке и боялись делать прививки свиньям. И папа много ездил по деревням, собирал сходки и разъяснял, уговаривал и постепенно добился того, что крестьяне стали разрешать делать прививки. Уже на моей памяти каждой весной начиналась кампания поголовной прививки от рожи. В лечебнице оставался один сторож Антон, потом Егор, а папа и оба фельдшера, пока они у нас были, а после революции один, на рассвете разъезжались по деревням делать прививки. В деревнях в назначенные дни собирали всех свиней в одно стадо, и папа колол их шприцем одну за одной сотни и даже тысячи в день. И возвращался домой к позднему летнему закату. Зато заболевание свиней рожей прекратилось, и если где возникало, его немедленно обезвреживали.

Больше всего папа любил лошадей, умел с ними разговаривать посвистыванием и особыми, успокаивающими интонациями голоса. Он их понимал по движениям ушей. Уши у лошади могут поворачиваться в разные стороны. Если одно ухо повернуто назад, значит, лошадь спрашивает седока, а если оба направлены вперёд — например, когда она едет под гору, — значит, она насторожилась к опасности. От испуга лошадь храпит, а если ей, запряжённой, перед воротами надоело ждать, когда, наконец, соберутся и усядутся хозяева, она начинает бить землю копытом. Я тоже стал понимать лошадиный язык и даже посвистывать успокаивающе, когда спускались под крутую гору. Папа считал, что лошади очень умные, умнее даже собак. Если, например, зимой в метель, когда позёмка занесёт все дороги и путник заблудится, отпустить вожжи, то лошадь сама найдёт дорогу домой.

Очень редко к папе обращались за помощью какой-нибудь собаке, еще реже — кошке. Но папа этих пациентов любил меньше. Он говорил, что дворовые собаки и кошки сами лечатся травами, а про комнатных собачек говорил, что это барская блажь.

 

Вся жизнь ветлечебницы происходила в лечебной половине нашего двора и нам, детям, не разрешали туда ходить, когда там были подводы с пациентами, но все события ветеринарной жизни были возле нас. А иногда, очень редко, папа сам звал меня посмотреть.

Один раз летом, уже к вечеру, привели больного жеребёнка. Он был красивый, гнедой с черной гривой, но, видно, был очень резвый, потому что умудрился разорвать себе кожу над одним глазом — так, что глаз мог выскочить. Папа сказал:

— Пойдём, посмотри, как я буду жеребенку глаз зашивать.

Жеребёнка положили в манеже на песчаный пол, он смирно лежал и не стонал, видно, понимал, что его лечат, а папа гладил его по шее, ласково приговаривая:

— Ну, потерпи немного, дурачёчек.

И кривой иглой сделал ему несколько швов прямо над самым глазом.

А ещё раз, тоже летом и тоже к вечеру, когда стада коров уже возвращаются домой, папа опять позвал меня и маму. На этот раз пациенткой была корова. Она вывихнула себе один рог, и он торчал вбок. Её тоже привели в манеж, положили на пол, хозяину сказали держать её, а сам папа особой пилой начал отпиливать свёрнутый рог. Корова лежала спокойно, не мычала, и только из глаз медленно текли ручейком по шерсти щеки её слёзы, и было особенно тяжко на неё смотреть, потому что она плакала молча.

Иногда, когда я уже стал почти совсем большим, папа звал меня помочь ему вместо фельдшера. Наши фельдшера после революции уехали в свои родные деревни получать земельные наделы. Раз папа привёл на нашу половину двора лошадь, которая сильно хромала. На ноге, чуть выше сустава, была забинтована большая рана. Папа привязал её к вязу, который посадил против крыльца и под которым, когда он вырос, мы иногда в летние вечера пили чай, и сказал мне:

— Принеси ведро воды и корец, — то есть ковш.

Когда я принёс, он велел холодной водой поливать рану, не давая ей согреваться (льда в ветлечебнице не было). Полить, подождать и опять полить. С большим возмущением, сквозившем в его всегда спокойном, уравновешенном голосе, папа рассказал, что сосед хозяина лошади бросил в нее лопату за то, что она забрела на его поле. Лопата перерезала сухожилия, которые очень трудно заживают в этом месте. И я полдня сидел около лошади, поливая рану, то и дело ходил за водой. Потратив много времени и труда, ногу папа залечил.

Он непримиримо осуждал мужицкую корысть, способную на любую жестокость. Потом я узнал в этой корысти «мелкобуржуазную идеологию мелкого собственника, из которого ежесекундно рождаются капиталисты».

Два фельдшера, которые служили в нашей ветлечебнице до разрухи, — это были Фёдор Андреевич Бахтин и Иван Парфёнович Смагин. Федор Андреевич был довольно плотный хмурый мужчина с рыжей бородой. У него были жена брюнетка и маленькая дочь Нина. Иван Парфёнович жил с женой Марией Егоровной и двумя сыновьями, Шурой и Васей. Иван Парфёнович был скромный, вежливый, без особых примет, если не считать усов, впрочем, довольно обыкновенных. Часто по утрам, когда мы ещё пили чай, он осторожно приоткрывал дверь на кухню, просовывал голову и просящим голосом спрашивал:

— Алексей Алексеевич, ключики можно?

Ключи от лечебницы папа брал к себе на случай ночного вызова.

Папа, который любил способных, даровитых, как он говорил, людей и любил в людях находить таланты, про Ивана Парфёновича говорил:

— Он прекрасный акушер.

Территория, которую обслуживал папин ветучасток, была огромной, примерно сорок на сорок километров, на весь Ливенский уезд таких было всего два, скота было очень много. Никакое рабочее время и выходные, естественно, не соблюдались. Отпуска отец не брал ни разу за двадцать пять лет. Фельдшера брали — ездили на родину. В любое время суток вызывали на роды или на несчастный случай, и никогда никто не отказывался.

Нередко зимней ночью будил осторожный, но настойчивый стук в окно с улицы. Прислушиваемся. Мама испуганным голосом говорит полувопросительно:

— Это за тобой.

Папа наскоро одевается, уходит. Кажется, его нет очень долго. Приходит и говорит:

— Ничего не поделаешь, придется ехать, корова не расстелилась.

— Далеко?

В Панино, или Турчановку, или ещё в какую-нибудь деревню.

И он одевается по-настоящему и уходит совсем.

Я никогда не слышал, чтобы мой отец выказывал какое-либо недовольство своими фельдшерами и санитарами, не слышал, чтобы он с ними говорил недовольным тоном или тоном приказания. Но его все слушали без малейшего возражения.

Отец почти никогда не ругался и не сердился, но мог возмущаться, и даже сильно. Хозяев своих пациентов он часто разносил за то, что слишком долго не обращались в ветлечебницу и запускали болезнь. Особенно, если начинали безуспешно лечить у коновалов. Коновалами называли крестьян, занятием которых была кастрация жеребцов, но попутно они лечили от всех болезней, преимущественно одним лекарством — медным купоросом.

Иногда и в нашем дворе слышался грозный голос отца. Это когда какой-нибудь мужичок для того, чтобы его скотину лучше полечили, решал поблагодарить доктора каким-нибудь «могарычом», вроде курочки. Тогда он заходил не со двора лечебницы, а в нашу калитку. И отец начинал его воспитывать. Произносил на сильных тонах длинную речь, в которой пытался разъяснить несчастному всю неблаговидность таких подношений. Что папа ему кричал, мне было мало понятно, так же, наверно, как и посетителю, но от папиной строгости сжималось сердце, как будто я сам провинился, а мама, более близкая к мужикам, после заступалась за них:

— Чего ты на него напал, все же берут, откуда он знал, что нельзя, это он от чистого сердца…

(Продолжение следует)

Рубрики: Родословная