Авторский сайт протоиерея Николая Булгакова

Один знакомый решил с ближайшего же Нового года начать новую, другую, хорошую жизнь.

На дворе стоял декабрь, так что ему и карты были в руки.

Он решил с последним ударом курантов отказаться наотрез, раз и навсегда (наши дни необратимы!) от всего пустого, ненужного, что может быть.

Он решил, первым долгом, не курить, не пить водки, вина и пива, так как от них трата денег и забота врачам, а радости призрачны.

Он решил не брать карт в руки (в прямом смысле), поменьше смотреть телевизор и побольше читать книг, так как пустяковые занятия не для нас, живущих лишь один раз, и столь стремительно.

Он решил не знакомиться с женщинами по первому же собственному порыву, так как для них это может кончиться просто печально, а для него – мучительными мыслями.

Он решил зарабатывать больше денег, чтобы дома хоть с этим не было забот.

Он решил всякое попадающее ему в руки дело делать как только может хорошо, не ссылаясь на объективные причины, так как для человека, и прежде всего для мужчины, его дело – главный смысл жизни и показатель того, чего он вообще стоит.

При этом он решил интересоваться, куда идёт его труд, не впустую ли, и не для злых ли тем паче дел, так как думать об этом не менее важно для мужчины, а может быть, и более.

Он решил говорить только правду, так как ложь недостойна человека.

Умную правду, которая не означает, что всё, в этом мiре существующее, должно быть (и может быть) изречено, но которая именно поэтому ориентируется на ясный и недвусмысленный голос совести, благо таковой у каждого из нас существует, ибо от всей этой постоянной неточности зло тоже раздвигает свои и без того не такие уж узкие горизонты, всякий раз на что-то надеясь, и не без оснований.

Он решил помогать людям, когда у него есть для этого возможность, и принимать во внимание только эту свою возможность, а не то, помогают ли взаимно ему, так как ему может быть под силу то, что не под силу другому.

Он решил, относясь как-то к разным людям, оценивать их по тому хорошему, что накопил и сохранил в себе каждый человек, быть благодарным ему за это, за всё, что он делает или хочет делать доброго. В том числе и той, от которой он ждёт столь многого…

Пробили куранты.

Он стоял с торжественным бокалом шампанского, приветствуя тем самым наступление уже новой жизни, лёгкой для ума и сердца, которая — в этом не может быть сомнений! — одна только и имеет смысл под луной.

Он стоял, мелкими глотками вкушая сладкое будоражащее питьё, и вдруг, уже почти допивая, подумал: «Боже мой! Тут же, сейчас, с первых же секунд, без всякой борьбы, мною же самим мой план нарушается…»

Нет, разумеется, ничего нет страшного в бокале шампанского, налитого к тому же ещё в старом году, это безобидный, чисто внешний ритуал. И все же разум его это отметил.

Он отметил даже не столько самое нарушение, сколько то, как легко, беззвучно оно к нему подкралось и, как вздох, с ним случилось.

Знакомый грустно опустился на стул, но что делать? Разве возможно было отказаться от шампанского за этим тёплым столом, разве бы ближе к сути его намерений был один только риск изменить таким образом настроение хотя бы у одного из добрых и милых людей вокруг него, если бы кто-то увидел в этом даже не его недовольство чем-то, а просто грусть или недомогание? Разве это было бы лучше нескольких граммов алкоголя, урон для его здоровья от которых прямо-таки смехотворен?

И знакомый, задумавшийся надо всем этим, только и смог, что на задорный вопрос справа: «Вам вина или водки?» — ответить: «Мне? Нет, не водки…»

«Это не беда, — подумал он. — В конце концов, это мелочи по сравнению с теми серьёзными и большими планами, которые ждут меня теперь, которые я уже могу осуществлять. Всё впереди!»

И он, повеселев от вернувшегося к нему оптимизма и добродушно-снисходительно посмотрев на крохотную рюмку прозрачного вина, мгновенно опустошил её вместе со всеми. И её словно никогда и не было.

Вот именно: что может какая-то такая мелочь, которую ладонью можно накрыть, по сравнению с тем, что у человека внутри, с духом его?

Тем временем начался новогодний «Огонёк», и женщины повернулись к телевизору, радуясь тому, как хорошо видно у хозяина дома. Мужчины, как будто только того и ждали, схватили пепельницы и по одному перебрались на кухню расписывать преферанс. Знакомый остался в углу стола один.

Он огляделся по сторонам, увидел книжный шкаф, встал было за книжкой, но потом снова спустился в мягкость дивана, так как сообразил, что ему нужно было бы зажигать свет, чтобы хоть что-нибудь разглядеть, а если попробовать сделать это при имеющемся освещении, то это доставит неловкость сразу же заметящей это хозяйке, поскольку она не будет знать, как тут поступить, а идти на кухню и вдыхать дым ему, уже пятнадцать минут бросающему курить, было бы пыткой.

Он посмотрел себе под ноги и увидел одиноко сидящего под столом хозяйского пса Дика, на которого все уже давно наумилялись, который давно непрочь был бы пойти на боковую, но до сих пор всё старался поддерживать общий тонус компании и только теперь занедоумевал, не зная, как это делать при преферансе и телевизоре, и лишь вопросительно блестел глазом в лицо нашему знакомому. И тому только и оставалось, что состроить Дику в унисон соответствующую понимающую физиономию и так же, как Дик, неподвижно сидеть, не зная, что делать.

Ещё раз взглянув Дику в глаза, знакомый встал, тихонько позвал его в коридор, нашёл на вешалке поводок и, с улыбкой шепнув хозяйке, что будет рад погулять с их милым псом, вышел на улицу.

Светила ясная луна, освещая новые и старые дома, афиши, вчерашние газеты с вырезанными кроссвордами. Всё было по-прежнему, только уже шёл совершенно новый год.

Там и сям светили окна, из них доносились крики людей, каждый из которых теперь сам решал, что, с кем и до которого часа пить и закусывать.

Уже понеслись троллейбусы — точно так, как в любой поздний вечер, затихающий перед скорым утром.

Уже вовсю шёл новый год, но ещё больше — новый день, и стрелки уличных часов образовали какой-то самый обычный, будничный угол.

Сверхтрезвые сверхмолчаливые таксисты, лениво сверкнув из мрака салона своим умудрённым взглядом, делали своё дело, не обращая внимания ни на какой патетический лепет долго рассаживающихся пассажиров, но только на то, закрыта ли, наконец, задняя дверь, дожидались этого обстоятельства и уносились.

Время наполнили заботы.

Простые, будничные заботы — такие, какие получаются сами.

Они-то и сделались, кажется, тем, что было этим совершенно новым, небывалым ещё годом, о котором совсем недавно можно было только думать.

«Что же это такое?! — ужаснулся знакомый, остановившись по желанию Дика. — Почему со столь грандиозной программой, столь глубоко и справедливо продуманной, на равных вступают в спор самые незначительные мелочи, которым даже самим, возможно, всё равно, быть или не быть? Неужели надежды годятся только на будущее, на совершенно новый, несуществующий год, каждая секунда в котором ещё не стала ничем, кроме мыслимого времени?..»

А Дик всё вёл и вёл знакомого свежими ночными переулками, внюхиваясь в душистый снежный воздух, радуя свои лапы мягкостью чистого нетронутого снега, как будто впереди было что-то такое, чего не видели, не знали никогда прежде ни люди, ни собаки.

1980 г.