Авторский сайт протоиерея Николая Булгакова


настоятеля храма Державной иконы Божией Матери
в г. Жуковском, пос. Кратово,
члена Союза писателей России.

ДВА ВЕЧЕРА С РОДИТЕЛЯМИ

12 сентября, 2020

ЧЕРЕЗ 30 ЛЕТ ПОСЛЕ ВОЙНЫ

Моя мама, Галина Николаевна Алябьева, родилась в 1915 году в Москве, в том же Тихвинском переулке, что и я. Ее отец, Николай Николаевич, окончил историко-филологический факультет Московского университета, был директором женской гимназии, погиб в 1920 году в Красной Армии. Ее мама, Нина Киприановна, вырастила трех дочерей, работая в детской колонии. Моя мама (младшая из сестер) окончила Московский энергетический институт имени В.М.Молотова. Однажды там она прочла в многотиражке фельетон, обличавший ее деятельность как культорга, после чего обратила внимание на автора фельетона (на что тонко и рассчитывалось). Фельетон подстроил мой отец. Так они познакомились. В 1952 году, возясь со мной и со старшим братом, мама защитила кандидатскую диссертацию. Работала по своей специаль­ности – электроника. Несмотря на этот технический выбор (как мама сама говорила, в этом было веяние бывшей в молодости моих родителей индустриализации: «Техника решает всё»), мама писала стихи и вообще увлекалась еще многим, без передышки: общественной работой, туризмом, йогой, космическими идеями… Наконец, пришла в Церковь.

Мой отец, Алексей Алексеевич Булгаков, родился в 1910 году в селе Волово Орловской губернии, сын сельского ветеринарного врача, Алексея Алексеевича, поступил в 1929 году на вечернее отделение МЭИ – на дневное не взяли из-за «непролетарского происхождения», так что одновременно работал монтером на фаб­рике им. Калинина. Потом работал в МЭИ. Во время войны получил звание лейтенанта (об этом подробнее говорит он сам). С 1944 года занимался проблемами автоматического управления. В том же году защитил кандидатскую диссертацию, в 1962 – докторскую. Написал довольно много книг по своей специальности, в которых я, к сожалению, не смог прочитать ни страницы, так как это было совершенно непонятно. Однако по рецензиям, скажем, американской прессы на некоторые их английские переиз­дания я мог сделать вывод, что они были на мiровом уровне. Мои литературные занятия и особенно юмором всегда считал ерундой, хотя теперь ему самому надоели «железки», и он стал больше интересоваться жизнью как таковой, и даже начал писать нечто более удобочита­емое — воспоминания о своей прошлой жизни.

Я появился на свет через пять лет после Победы. Что было до этого?..

В тот день сорок пятого года будущие мои отец и мать были уже знакомы, приходились друг другу мужем и женой, имели годовалого сына — моего старшего брата Алексея, и стаж их семейной жизни был к тому дню уже немалый — вся война. Они расписались 7 июля 1941 года.

Вечер первый.

Мы разговариваем с мамой за нашим вечным обеденным столом. И я впервые прошу ее рассказать, что же было с ними в ту пору. Они с отцом говорили о войне и раньше – но не так: к слову какие-то истории, байки, а вот подряд, когда жизнь их, молодых людей (они были тогда моложе меня нынешнего) складывается в нечто целое и видится – этого не было. Война – событие для меня в общем-то мифическое, невообразимое. А родители — что может быть ближе? Трудно связываемо! Но потому особенно сущест­венна эта связь.

– Мам, а если бы не война, вы бы расписались тогда? – начинаю я с того, что меня просто-таки жизненно касается.

– Это ускорило события… А может быть, даже и совсем не расписались бы… Потому что… интервал будущего времени уменьшился – чувство, что, может быть, немного осталось… перспектива свернулась… Отец, в частности, говорил: «Всё равно убьют. Так лучше пожить успеть».

– Тогда ведь многие расписывались – в самом начале войны?

– Как раз наоборот…

– Ну, а как это было? Тогда ведь не было никакого испытательного срока, прямо пришли – и…

— Да, да! И какой-то элемент случайности даже: пойдем, дес­кать, распишемся… Ну, и пошли такие… очень короткие вече­ра… Когда приходишь с работы – бежишь на курсы медсестер… А он работал дополнительно… И вот поздно вечером наскоро что-то такое готовить и уже скоро, поздно-поздно, засыпать… Но зато эти короткие вечера, они как-то очень были дороги. Их было сорок три. До того, как его призвали. Вот этот наш медовый месяц, который состоял из таких теплых коротких вечеров. И все это оборвалось. А потом — ожидание писем. В августе его взяли, и вот его серый пиджак висел на стуле, так он и висел, и висел… этот серый пиджак… И ожидание писем — когда письмо было в голубом конверте, то… это было большое счастье… Так что это как-то заставляло очень ценить то, что было…

– От отца письма часто приходили?

– Ну, по-разному. Вначале он был послан в училище связи. А когда он был под Воронежем и резко придвинулась линия фронта к Воронежу, – тут одно время долго не было, и вот тогда было… Да-а… Так вот живешь, живешь как будто, эти ме­лочи — и вдруг так это кольнет остро: что, может быть, уже его в живых нет…

Работала я во Всесоюзном энергетическом институте инженером. Потом институт эвакуировался. Меня могли бы взять, одну. Но здесь оставались несчастные его старики родители. И тогда я решила остаться с ними. И потом, я чувство­вала, что Урал далеко, а Москва близко от фронта… И если муж вернется с фронта, то скорее мы встретимся в Москве, чем там, глубоко в тылу где-нибудь…

А потом один наш сотрудник орга­низовал здесь завод, и я пошла к нему работать. Ездила по мос­ковским заводам, по пустым помещениям, собирала там машины, свозила — всё брошеное. И начали мы выпускать военную продукцию.

Народу в Москве было мало… Фактически ели один хлеб. И на работе столовая была – картошка мороженая, главное блюдо… К бомбежкам привыкли, совсем ни за что уже их считали. Помню, очередь не хотели терять – так во время бомбежки на улице были. А один раз в ванне меня бомбежка за­стала – я все равно продолжала мыться.

–     Ты кровь сдавала…

– Один раз сдала. Больше нет. Один сослуживец говорил: «Ну разве из костей кровь можно получить?»

Перед войной ощущалось ее приближение, как будто перед грозой — всё нагнеталось, нагнеталось… И, как перед грозой, уже кажется: ну, вот скорей бы… А потом – ясно стало, что даже и близко я не представляла себе, что такое война…

–     А что были за курсы медсестер?

–     Мы имели целью идти на фронт по окончании этих курсов. Но по­том отец меня отговорил… Он очень долго меня отговаривал: что наша семья и так вклад внесла – вот он идет, и что я обя­зательно погибну, как его брат когда-то, что я на него похожа… И я уступила. И в этом была моя ошибка. Может быть, тут играло роль то, что я тогда не верила в Бога. Я пошла на сделку с совестью. И за это я была потом наказана. Потому что этот со­трудник, у которого я работала, делал какие-то моторы, ко­торые должны были сами себя взрывать на фронте, а все это было на проводах, которые путались, на фронт когда ехали, и оказывалось, что эти штучки совершенно бредовые… А мы ночи не спали, истощались, и я в конце концов заболела, в больнице была два с половиной месяца. Значит, и работа моя не пошла впрок, и семья в общем-то оказалась непрочной… Война принесла не только умение ценить это всё, но было и другое… То, что все-таки не сжились, не притерлись — и сразу же рас­стались, сразу подверглись совершенно разным факторам, разным влияниям, разным средам… Если бы шла мирная жизнь, то посте­пенный был бы процесс притирки… И не так менялись бы, и ме­нялись бы вместе.

Война всех изменяла. Война как-то огрубляет и как-то упрощает отношения между людьми… Ему даже горько было, когда он вернулся, что я встречаю его не как сво­его. У тех, кто уже сжился до войны, было по-другому, он видел это в других женах, которые восторженно, по-настоящему встречали… До этого он читал стихи, Верхарна… А вернулся другим. И потом, ведь сначала был период мечтаний, период писем, период стихов, и какой-то такой образ складывался более иде­альный…

– А что это был за день – Победы?

– Помню, что было, конечно, очень восторженное настроение, все стихийно вышли на улицу… Радость – что теперь никого не убивают. А раньше знала, что каждый день гибнут люди…

Вечер второй.

Отец вернулся с фронта к Новому, 1943 году.

– У нас была военная специальность: электротехник сильного тока. Эта специальность на фронте оказалась не нужна, там сильных токов-то не было… И был приказ всех переквалифицировать на связистов. А связисты выбывали из строя в каждом бою. И вот нас, электриков, всех собрали, и на вокзале на Комсомоль­ской площади мы перевидали людей, которых десятки лет не видели. Например, я увидел электрика, с кем работал на фабрике Калинина в двадцать девятом году, преподавателей своих… И нас всех отправили в Сердобск Пензенской области, в военное училище связи. Дали звание лейтенанта и отправили в Абакан, там формировалась ди­визия – как в каждом почти сибирском городе. 300 дивизий фор­мировалось в это время в Сибири, новая армия. Я помню разго­вор, генерал один говорит, смеясь, одному полковнику: «А вы что, живым еще хотите остаться? Войну выиграть, да еще живым остаться?»

Меня назначили командиром взвода связи. «Иди, – говорят, принимай взвод». А я ужасно застенчивый был, меня война еще немного развязала, мужская сторона больше прояви­лась, а то совсем был, прямо невозможно, не знаю, что говорить…

– К лучшему это было?

– Конечно, к лучшему. И вот послали нас под Воронеж. Сна­чала мы ехали – конечно, не знали, куда, на войне ведь не го­ворят. Так, только по газетам видели, куда могут послать. При­ехали под Воронеж, где была создана 2-я государственная линия обороны. Тут я немцев первый раз увидел… А потом приехал в Москву, и меня передали в распоряжение Научного испытатель­ного института связи Красной Армии. Было указание всех науч­ных работников собирать в институтах. И вот я стал там рабо­тать в должности старшего инженера, по званию старший лейте­нант. Рабочие часы были, но все после работы оставались. Ез­дить было далеко, институт же в Мытищах был. Приезжал только ночевать. Иногда там оставался ночевать, прямо на работе. А в Лефортово с Каланчевской площади, с Комсомольской, пешком приходилось ходить.

– Тяжело вам с матерью было. Еще сын родился.

– Тяжело, конечно. Но тогда всем тяжело было, так что… Старались как-нибудь только выжить.

–     На фронте ты больше не был?

– В командировки посылали. Аппаратуру связи, например, испытывали в боевых условиях. Разрабатывали источники питания для новой телеграфной станции. В Восточной Пруссии, в армии Черняховского. С капитаном Зотовым мы туда ездили, по приказу, маршалом подписанному. Приходим на Белорусский вок­зал, поезд на Минск. Пытаемся сесть – сесть невозможно, бит­ком набит. Кое-как втиснулись в один вагон – и там стоят пол­ковники, подполковники, майоры – впритирочку. А он был такой веселый парень, со всеми умел ласково поговорить. Он говорит: «Ты стой здесь, а я пойду на разведку по составу похожу». На следующей станции он ко мне протолкался, тащит за руку в дру­гой вагон. А там купе, три человека сидят. Четвертое место Зо­тов занял, а я поперечное, багажное.

– А те стоя ехали всю ночь?

– Да.

– Как это?

–     Ну, военное время… Приехали в Минск – весь город разрушен, кирпичные остатки, балки черные обгорелые. Автомашина стоит – везет прямо на фронт почту. Битком набита доверху га­зетами, брезентом накрыта, перетянута веревками, и наверху си­дит девушка в полушубке с автоматом. Связистка, которая везет эту почту на фронт. Мы сели наверх туда, уцепи­лись за эти веревки и так поехали из Минска на фронт. Двадцать пять километров была дорога плохая, а потом начался асфальт – Западная Белоруссия. Ехали, ехали и подъехали ночью к линии фронта. И тут – незабываемое впечатление, три раза только в жизни у меня такие были. Первый раз – когда на Магнитке был, второй – когда воздушный налет на Москву был, и третий раз – вот здесь. Въезжаем в зону – слышим гул, как будто под землей что-то гудит. Это артиллерийская канонада идет на горизонте. Весь горизонт огнем светится, зарево. Это еще издали. Потом всё больше въезжаем, мимо этого столба пограничного проехали, о котором в газетах писали везде, на котором плакат: «Вот она, проклятая Германия!», – и въехали в пограничный город Восточ­ной Пруссии Эйдткунен, а в нем – пожар. И вот здесь мы испытывали источники питания для новой телеграфной станции. Жили на даче Геринга, там в одном флигеле.

– Это ты оттуда блокноты-то привез большие, у меня до сих пор один лежит?

– Да. У солдат здесь уже было совсем другое настроение, чем тогда под Воронежем, — ходили гордые: победители, уже германская территория, у всех медали.

– А как ты первый раз узнал о Победе?

– Дело в том, что этого со дня на день ждали, уже все ясно было. Так что такого резкого момента я сейчас просто не помню. Но что врезалось у меня в память – утром де­вятого у нас был митинг, начальник института выступал и в ле­вой руке держал правую перчатку…

У всех было, конечно, приподнятое настроение, все были возбуждены, обрадованы, был яркий солнечный день… В столовой в институте, помню, в этот день мы с офицерами обсуждали, что надо делать с Германией. И говорили, что первым делом надо все патенты забрать и техническую документацию. То, что сделали американцы. Американцы вывезли патентов немецких на колоссальную сумму. Потому что у немцев была очень высокая технологическая культура, выше, чем у американцев. А наши грузили старые станки изношенные, ржавые и привозили сюда. А мы сидели, молодые ребята – мы разбирались, понимали, что надо делать, что самое ценное…

Конечно, это был особый день: начинали уже планы строиться: как, что дальше, открывалась дорога в настоящую мирную жизнь. Мы уж и забыли за четыре года, какая она, мирная жизнь. За четыре года въелось это постоянное гне­тущее чувство – опасности, лишений и всего… Всегда хотелось, чтобы это скоро кончилось, и все с нетерпением вдали и думали, что вот-вот, вот-вот, еще немножко… А время все оттягивалось. Я еще помню, как Сталин в речи на Красной площади сказал, что еще немного, полгодика, может быть годик, и война будет окон­чена. И мы думали: ну, полгодика, ну, годик потерпим еще… А пришлось еще три года терпеть. Когда еще был на фронте, ду­мал: ну, зато, если кто из нас живой останется, тот будет поль­зоваться плодами Победы… Но это когда я на фронте был, так думал.

– Ты представлял себе день Победы иначе, чем то, каким он оказался?

– Тут нельзя равнять, потому что когда он наступил, так это было настолько захватывающее чувство, что оно, конечно, было сильнее всех мыслей, которые были раньше. Такое чувство, что ты ощущаешь себя частью единого психологического потока масс. Что все люди охвачены одним и тем же настроением, одним и тем же чувством, и ты тоже участвуешь в этом, разделяешь это чувство. Второй раз в жизни я тогда испытал это – первый был в ре­волюцию, семь лет мне было, пришла к нам в Волово телеграмма об отречении Николая II от престола. Мы даже сначала шепотом о ней говорили, боялись: а вдруг неправда. Но на другой день, когда газеты пришли, тогда уже стали открыто говорить. Я то­гда мальчишкой был, я абстрактно это понимал – свобода и так далее, у меня самого понятия такого не было, но общий дух – что вырвались куда-то на волю – передавался и мне. Ну, вот, например, тяжелые уроки – скучные, нудные, длинные, терпишь, ждешь, ждешь, когда они кончатся. Или дорога длинная неприятная. И вдруг всё кончилось. Ну, так, а это – во много раз глубже и сильнее. Настолько сильное, что, можно сказать, почти физи­ческое ощущение единения людей между собой вот в этом, в осво­бождении, в том, что кончился этот гнет войны.

– Между прочим, знаешь, когда у меня что-то похожее было? Когда Гагарина встречали.

– Тут для того, чтобы это понять, надо знать, какое было ощущение во время войны у всех. Хотя ты и не думаешь о войне, а всё равно какое-то постоянное, гнетущее, неизменное ощущение тяжести. На душе, на настроении, на всем. И вот эта тяжесть кончилась. Освобождение.

Мама после наших разговоров мне сказала:

– Зря ты все это затеял… Что здесь, одни сплошные сла­бости и сомнения.

Да, конечно, ничего героического.

Кроме обычной, ежедневной жизни во время войны. Кроме войны в судьбе…

И как мы поймем всё это? Через какие мелочи? Через какие слова? Через какие вечера?

Иностранцы удивляются: почему вы так много говорите о войне – как будто она кончилась вчера?

Много причин.

Одна из них – мы ищем точку отсчета. Важную точку отсчета для понимания жизни вообще. Мы чувствуем, что именно здесь что-то важное она скрыла о себе. Мы чувствуем, что без этого понять жизни всей, любой, несущейся вдаль, – невозможно.

Мы и родителей своих не знаем, не представляем себе во время войны. Говорим с ними об этом лишь два вечера за все годы, по журналистской задаче.

А кто мы без родителей?

И, кажется, никогда я не любил их так, как в эти два вечера.

1975 г.

Рубрики: Новое